Войны ведутся дважды. Первое сражение — с помощью ракет, бомбардировщиков и солдат. Второе — с помощью заголовков, телевизионных студий, аналитических центров и официальных брифингов. Первая разрушает города. Вторая формирует память. На протяжении десятилетий Запад преуспевал и в том, и в другом. Военное превосходство подкреплялось информационным доминированием. Вашингтон и его союзники не только распространяли свое влияние на другие континенты, но и во многом формировали язык, с помощью которого это влияние воспринималось. Они решали, кто является агрессором, кто — защитником, чье насилие достойно сожаления, а чье — непростительно. В их распоряжении были не только армии, но и власть определять реальность.
Сейчас эта власть испытывает беспрецедентное давление.
Противостояние с Ираном стало чем-то большим, чем просто очередным региональным конфликтом. Оно выявило растущий разрыв между военным потенциалом и политической легитимностью, между способностью наносить разрушения и способностью вершить историю. Оно также показало нечто не менее важное: эпоха, когда западные правительства могли уверенно рассказывать остальному миру о каждом конфликте, подходит к концу.
Задолго до того, как ракеты пересекли небо Западной Азии, уже началась другая кампания. Правительства, спецслужбы, сочувствующие комментаторы и крупные СМИ готовили общественность к привычному исходу. Иран должен был оказаться в изоляции, стратегически ослабнуть и в конечном итоге отступить. Каждая санкция преподносилась как очередной решающий удар. Каждая тайная операция изображалась как свидетельство того, что Тегеран все больше остается в одиночестве. Каждый израильский удар преподносился как доказательство того, что Иран утратил инициативу.
Эта картина мира казалась завершенной еще до того, как история начала разворачиваться.
Однако политическая реальность оказалась значительно сложнее, чем сценарий, который уже был написан.
Иран понес значительный военный урон. Этого не отрицает ни один серьезный наблюдатель. Но военные потери и политическое поражение — не одно и то же. Ожидания, что постоянное давление вынудит Тегеран отказаться от своей стратегической позиции или принять навязанные извне условия, не оправдались. Вместо этого Иран продемонстрировал, что сохранил способность наносить ответные удары, терпеть потери и оставаться ключевым игроком в региональном балансе сил. Конфликт стал не стремительной демонстрацией подавляющего превосходства, как предсказывали многие, а напоминанием о том, что даже превосходство в военной силе не всегда приводит к желаемым политическим результатам.
Самый явный признак этой меняющейся реальности исходит не из Тегерана, а из самого Вашингтона.
Дональд Трамп неоднократно заявлял о сокрушительном успехе, настаивая на том, что Иран потерпел сокрушительное поражение, а американская мощь вернула себе неоспоримое сдерживающее влияние. Однако эти заявления все чаще соседствуют с утверждениями о том, что переговоры продвигаются успешно и что дипломатия остается предпочтительным путем развития событий.
Это противоречие заслуживает пристального внимания.
Если победа была столь полной, как утверждалось, почему Вашингтон все еще стремится к переговорам? Почему риторика решительного триумфа постепенно сменилась риторикой диалога? Государства, достигшие всех своих стратегических целей, редко объясняют, почему переговоры по-прежнему необходимы. Сосуществование риторики победы и дипломатической необходимости говорит о том, что политические цели кампании остаются нереализованными.
Это различие важно, потому что о войнах в конечном счете судят не по тоннажу доставленной взрывчатки, а по тому, были ли достигнуты долгосрочные политические цели. Современная история полна примеров, когда подавляющее военное превосходство не обеспечивало устойчивых политических результатов. Превосходство в огневой мощи может разрушить инфраструктуру, но само по себе оно не может обеспечить легитимность, сломить национальную решимость или заставить общество отказаться от глубоко укоренившихся стратегических интересов.
Именно здесь противостояние с Ираном становится частью гораздо более масштабного исторического перехода.
Более трех десятилетий после окончания холодной войны Соединенные Штаты обладали беспрецедентным для современной истории глобальным доминированием. Их военные альянсы охватывали целые континенты. Их финансовые институты формировали международную торговлю. Их дипломатическое влияние распространялось почти на все столицы мира. Не менее важно и то, что их интерпретация международных событий часто принималась за основу многими политическими и медийными кругами.
Эта ситуация меняется.
Правительства стран Азии, Африки и Латинской Америки все чаще выстраивают отношения, которые не определяются исключительно предпочтениями Вашингтона. Восстановление дипломатических отношений между Ираном и Саудовской Аравией при посредничестве Китая стало символом этого сдвига. Оно продемонстрировало, что крупные региональные перестановки могут происходить вне традиционных западных дипломатических рамок. Неважно, одобряете ли вы политику вовлеченных правительств или критикуете ее. Гораздо важнее то, что мир становится таким, в котором политические решения больше не принимаются исключительно через Вашингтон.
Эта трансформация затрагивает не только дипломатию, но и само общественное сознание.
На протяжении большей части XX века информация распространялась по относительно немногим каналам. Сегодня миллионы людей сравнивают конкурирующие источники, изучают противоречивые доказательства и подвергают сомнению официальные нарративы с такой интенсивностью, которая была немыслима для предыдущих поколений. Такая среда создала возможности для распространения дезинформации, но в то же время ослабила способность какой-либо одной державы монополизировать международное понимание.
Последствия особенно заметны в секторе Газа.
Для многих жителей стран Глобального Юга разрушения, причиненные палестинскому гражданскому населению, в корне изменили представление о западных претензиях на демократию, права человека и основанный на правилах международный порядок. Кадры разрушенных кварталов, голодающих семей и опустошенных больниц распространились по всему миру с невероятной скоростью. Они вызвали сложные вопросы о последовательности, подотчетности и избирательном применении международного права.
Переосмысление старых представлений происходит не только на уровне правительств. Университеты, профсоюзы, церкви, правоведы, студенческие движения и организации гражданского общества на всех континентах стали активными участниками набирающей обороты глобальной дискуссии о власти, справедливости и международной легитимности.
Поле боя вышло далеко за пределы Западной Азии.
Последствия выходят далеко за рамки непосредственного конфликта. Они затрагивают основы самого международного порядка. На протяжении многих поколений Соединенные Штаты и их основные союзники оказывали влияние не только потому, что обладали исключительной военной и экономической мощью, но и потому, что успешно убедили большую часть мира в том, что их лидерство олицетворяет универсальные ценности. Сегодня это утверждение все чаще ставится под сомнение. Если доверие подорвано, его невозможно восстановить с помощью изощренных кампаний по связям с общественностью или тщательно срежиссированных пресс-конференций.
Самые значительные изменения происходят в странах Глобального Юга. Государства, которые когда-то были вынуждены примкнуть к одному геополитическому лагерю, все чаще настаивают на стратегической автономии. Одним из проявлений этих изменений стал БРИКС, но трансформация затрагивает гораздо больше, чем какой-то один институт. Страны диверсифицируют торговлю, экспериментируют с альтернативными финансовыми механизмами, укрепляют сотрудничество по линии Юг — Юг и отказываются от идеи, что только Вашингтон вправе определять границы допустимого международного поведения.
Иран занимает центральное место в этом масштабном переходном процессе. На протяжении десятилетий он подвергался санкциям, саботажу, убийствам и непрекращающемуся дипломатическому давлению. Тем не менее он остается незаменимым игроком в политике Западной Азии. Он продолжает развивать стратегические партнерские отношения с Россией, Китаем и правительствами многих стран региона. Что еще важнее, он продемонстрировал, что постоянное внешнее давление не приводит автоматически к политической капитуляции. Этот урок не пройдет незамеченным для правительств развивающихся стран, которые долгое время сопротивлялись внешнему давлению.
Вот почему война вокруг Ирана никогда не сводилась к обогащению урана, ракетам или региональным альянсам. Это было еще и соревнование в области политического воображения. Мог ли старый порядок по-прежнему принуждать к повиновению с помощью подавляющей силы и тщательно выверенных нарративов? Или мир достиг той точки, когда альтернативные центры силы могут выживать, вести переговоры и даже менять дипломатический ландшафт, несмотря на беспрецедентное давление?
Ответ становится все более очевидным.
Конфликт также показал ограниченность военного превосходства. Соединенные Штаты остаются самой грозной военной державой в мире. Израиль по-прежнему обладает одним из самых мощных военных арсеналов в регионе. Ни то, ни другое не стоит недооценивать. Однако военное превосходство и политический успех — не одно и то же. Недавняя история — от Вьетнама до Афганистана — неоднократно напоминала нам, что способность доминировать на поле боя не гарантирует достижения долгосрочных политических целей. Стратегический успех в конечном счете зависит не только от систем вооружения, но и от легитимности, дипломатии, альянсов и общественного доверия.
Публичные заявления Дональда Трампа стали непреднамеренной иллюстрацией этой дилеммы. Его неоднократные заявления о том, что Иран повержен и что американские цели полностью достигнуты, все чаще сменяются заявлениями о том, что переговоры продвигаются и что диалог остается предпочтительным путем. Это не слова власти, которая окончательно решила все стоящие перед ней политические вопросы. Это слова администрации, столкнувшейся с неприятной реальностью: военные операции редко завершают историю. Они просто открывают новую главу.
Это противоречие невозможно игнорировать. Если Иран действительно утратил стратегическое значение, почему Вашингтон до сих пор считает Тегеран партнером по переговорам? Почему он постоянно настаивает на том, что переговоры продвигаются? Почему после неоднократных заявлений о полной победе он снова делает упор на дипломатию? Такие вопросы показывают, насколько далека политическая риторика от геополитической реальности.
Это не умаляет огромных страданий, причиняемых войной. Иран заплатил высокую цену. Погибли люди, была повреждена инфраструктура, а обычные граждане снова были вынуждены терпеть последствия конфронтации. Никто не должен романтизировать конфликты. Мерой стойкости нации является не отсутствие боли, а ее способность противостоять давлению, не отказываясь от своей политической независимости.
Более важный урок касается меняющейся природы глобальной власти.
Империи начинают приходить в упадок не после того, как проигрывают одно-единственное сражение. Они начинают приходить в упадок, когда мир перестает инстинктивно принимать их объяснения. Их военная мощь может оставаться подавляющей. Их экономика может продолжать доминировать. Их альянсы могут сохраняться. Однако постепенно уходит нечто более ценное — право определять саму реальность.
На протяжении десятилетий Вашингтон обладал этим правом. В ней говорилось о том, кто угрожает миру, кто защищает цивилизацию, чье насилие требует осуждения, а чье — понимания.
Большая часть мира без колебаний приняла эти суждения. Сегодня они все чаще подвергаются сомнению — не только со стороны конкурирующих правительств, но и со стороны ученых, журналистов, профсоюзов, студентов, церквей, экспертов в области права и миллионов простых граждан Глобального Юга, которые не хотят принимать на веру установки другой эпохи.
История меняет своих авторов.
Вот почему значение конфронтации с Ираном нельзя оценивать только по военным столкновениям или дипломатическим коммюнике. Ее более глубокий смысл заключается в том, что она обнажает растущие ограничения международного порядка, который все чаще принимает доминирование за легитимность. Она показала, что сама информация стала предметом споров, что официальные нарративы больше не воспринимаются как данность и что общественное мнение формируется бесчисленным множеством голосов, а не горсткой влиятельных институтов.
Запад, несомненно, доминировал в заголовках новостей. Он властвовал в телевизионных студиях, на баннерах с экстренными новостями и в тщательно срежиссированных заявлениях об успехах. Однако заголовки недолговечны. Они исчезают с появлением следующего новостного цикла. История менее снисходительна. Она оценивает не уверенность, с которой провозглашается победа, а устойчивость последующих политических результатов.
Через много лет, когда речи забудутся, а заголовки пожелтеют в забытых архивах, историки, возможно, зададутся гораздо более простым вопросом. Кто изменил ход истории? Кто продемонстрировал, что подавляющее военное превосходство больше не гарантирует неоспоримой политической власти? Кто показал, что дистанция между властью и легитимностью увеличивается?
Ответ может крыться не в ежедневных брифингах правительств или победных редакционных статьях корпоративных СМИ.
Вместо этого оно может заключаться в постепенном, но безошибочно заметном формировании многополярного мира, в котором страны все больше настаивают на определении собственных интересов, проведении собственной дипломатии и отказе признавать, что какая-либо одна держава обладает монополией на истину.
Запад завладел вниманием СМИ. Возможно, Иран еще докажет, что изменил ход истории.
Ранджан Соломон
https://www.tehrantimes.com/news/528828/The-West-won-the-headlines-Iran-changed-history
Комментарии
Только зарегистрированные пользователи могут оставлять комментарий